midna (marsia) wrote,
midna
marsia

Categories:

Пограничное расстройство личности (копирую для себя)

отсюда: http://ru-psiholog.livejournal.com/3698828.html#comments

Psychiatry Res. 2012 Mar 31;201(3):245-52. doi: 10.1016/j.pscychresns.2012.02.012. Epub 2012 Apr 15.
Amygdala and hippocampal volume reductions as candidate endophenotypes for borderline personality disorder: a meta-analysis of magnetic resonance imaging studies.
Ruocco AC, Amirthavasagam S, Zakzanis KK.
Source: Department of Psychology, University of Toronto Scarborough, Toronto, Canada. aruocco@utsc.utoronto.ca
Abstract
Borderline personality disorder (BPD) is a genetically influenced psychiatric illness with disruptions in neural systems supporting cognition and emotion regulation. Volumetric decreases of the hippocampus and amygdala may characterize BPD and serve as putative endophenotypes for the illness. The purpose of the present study was to evaluate whether the magnitude of these volume reductions and their associations with state-of-illness factors and psychiatric disorders which often co-occur with BPD warrant their consideration as potential endophenotypes. Volumetric magnetic resonance imaging results from 11 studies comprising 205 BPD patients and 222 healthy controls were quantitatively synthesized using meta-analytic techniques. Patients showed an average 11% and 13% decrease in the size of the hippocampus and amygdala, respectively. These volumetric differences were not attenuated in patients being treated with psychotropic medications. Comorbid depression, post-traumatic stress disorder, and substance use disorders were unrelated to volumetric decreases in either structure. These findings suggest modest volume reductions of the amygdala and hippocampus bilaterally in BPD which cannot be attributed to illness state or comorbid psychopathology. Decreased volumes of these key limbic structures may hold promise as candidate endophenotypes for BPD.
Copyright © 2012 Elsevier Ireland Ltd. All rights reserved.
PMID: 22507760 [PubMed - indexed for MEDLINE]

m_d_n: "Канадские психиатры опубликовали статью в "Сайкаэтри рисёч" в 2012 году,
в ней утверждается, что пограничное расстройство личности (BPD) это психиатрическое заболевание с влиянием наследственности, при котором нарушается регуляция познавательных и эмоциональных процессов на уровне нервной системы. Такие структуры мозга, как гиппокамп и амигдала, уменьшены в объёме и данная особенность типична при данной болезни.
Далее они взяли 11 исследований, где суммарно обследовались 205 пациентов с BPD и 222 здоровых человека, составивших контрольную группу, методом магнитно-резонансной томографии, и нашли, что в среднем на 11 и 13 процентов меньше гиппокамп и амигдала, соответственно, на уровне достоверных данных. Лечение антипсихотическими лекарствами не ослабляло этих различий в объёме мозговых структур.
Сочетанное с BPD заболевание, будь то депрессия, посттравма, злоупотребление психоактивными веществами не имели никакого отношения к уменьшению объёмов мозговых структур. Делается вывод, что билатеральное (с двух сторон) уменьшение гиппокампа и амигдалы может быть диагностическим критерием для BPD.
Чтобы оттенить мысль, отношение родителей или психотерапевта к пациенту не могут обеспечить "увеличение гиппокампа в объёме", как и "увеличение амигдалы в объёме". Можно научить пациента жить с ограничениями, которые он имеет вследствие недостаточности его гипоталамических структур, - приспособиться к неврологическому дефициту."

оттуда же, из комментов, черновой перевод (спасибо юзеру jaros2) статьи Марши Линехан, психиатра, описывающего собственный опыт (http://www.nytimes.com/2011/06/23/health/23lives.html?pagewanted=all&_r=1&), ее книга вышла на русском: http://www.ozon.ru/context/detail/id/3559578/



Сорри, редактировать перевод ярос2 я не стану, если что-то режет слух - выше ссылка на английский текст:)

"Эксперт по психическому заболеванию рассказывает о своём собственном сражении

"Сила спасения других": Марша Лайнен, терапевт и исследователь при Университете Вашингтона, страдавшая от пограничного расстройства личности, вспоминает свой религиозный опыт, изменивший её в возрасте молодой женщины.

Хэртфорд: Вы одна из нас?
Пациентка хотела знать, и её терапевт — Марша М. Лайнен из Университета Вашингтона, автор методики лечения для суицидальных людей, используемой по всему миру — имела ответ. Такой, который она всегда использовала, чтобы прервать вопрос, независимо от того, спрашивал ли пациент с надеждой, обвинением или догадкой, мимолётом заметив узор потускневших ожогов, порезов и рубцов на руках доктора Лайнен:
— Вы имеете в виду, страдала ли я?
— Нет, Марша, — отвечал пациент в беседе прошлой весной. — Я имею в виду, одна из нас. Такая, как мы. Потому что если бы вы были, это бы дало всем нам очень много надежды.
— Это послужило толчком, — рассказала доктор Лайнен, 68 лет, впервые рассказавшая свою историю на прошлой неделе перед аудиторией друзей, семьи и врачей в Институте Жизни, Хартфордской клинике, где её впервые лечили от черезвычайной социальной изоляции в возрасте 17 лет. — Так много людей просили меня выступить, и я просто подумала — что ж, я должна сделать это. Я обязана им. Я не могу умереть трусом.

Никто не знает, сколько людей с тяжёлыми психическими заболеваниями живут тем, что казалось бы нормальной, успешной жизнью, потому что такие люди не имеют привычки объявлять о себе. Они слишком заняты жонглированием ответственностью, оплатой счетов, учёбой, подъёмом семьи — всё это время выдерживая ветры тёмных эмоций или бреда, которые бы быстро задавили почти кого угодно другого.

В настоящий момент растущее число из них рискует открыть свой секрет, говоря, что время пришло. Государственная система психического здоровья США — развалина, говорят они, криминализущая многих пациентов и складирующая некоторых из наиболее тяжёлых в домах престарелых и общежитиях, где они получают помощь от рабочих с минимальной квалификацией.

Более того, прочная стигма психической болезни учит людей с таким диагнозом думать о себе как о жертвах, убивая единственную вещь, способную замотивировать их искать лечение: надежду.

— Имеется колоссальная нужда в уничтожении мифов о психических заболеваниях, в придании болезни лица конкретного человека, чтобы показать людям, что диагноз не обязан вести к болезненной и скатывающейся жизни, — считает Элин Р. Сакс, профессор в Университете Южнокалифорнийской Юридической Школы, ведущая хронику своей борьбы с шизофренией в книге "Центр невозможно удержать: моё путешествие сквозь безумие". — Мы, сражающиеся с этими болезнями, можем вести полную, счастливую, продуктивную жизнь, если у нас есть правильные ресурсы.

Такие ресурсы включают лекарства (обычно), терапию (часто), долю счастливого случая (всегда) — и, более всего, внутреннюю силу, чтобы справиться со внутренними демонами, если и вовсе не изгнать их. Эта сила может происходить из любого числа мест, бывшие пациенты упоминают: любовь, всепрощение, вера в Бога, дружба длиной в жизнь.

Но случай доктора Лайнен показывает, что не существует общего рецепта. Ею руководила миссия спасения людей, являющихся хронически суицидальными, часто в результате пограничного расстройства личности, загадочной болезни, характеризующейся в том числе самоуничтожительными импульсами.

— Я честно в то время не осознавала, что я боролась с собой. — говорит она, — Но я полагаю, верно, что я открыла метод лечения, предоставляющий вещи, в которых я нуждалась много-много лет и никогда не получала.

"Я была в аду"

Она изучила центральную трагедию тяжёлой психичекой болезни тяжёлым путём, бьясь головой об стену в запертой комнате.

Марша Лайнен прибыла в Институт Жизни 9 марта 1961 в возрасте 17 лет, и быстро стала единственным жителем изолятора в блоке, именуемом Томпсон Два, для наиболее тяжёло больных пациентов. Персонал не видел альтернативы: девушка регулярно атаковала себя, обжигая кисти сигаретами, режа руки, ноги, живот, используя любой острый предмет, который могла добыть.

Изолятор, маленькая камера с кроватью, стулом и крошечным зарешёченным окном, не содержал подобного оружия. Тем не менее её жажда умереть только усиливалась. Поэтому она делала то единственное, что имело смысл для неё в то время: била себя головой об стену и, впоследствии, пол. Сильно.

— Всё мой понимание этих эпизодов заключалось в том, что кто-то другой делал это; казалось, "я знаю, что оно приближается, я собой не управляю, кто-нибудь, помогите мне; где ты, Бог?" — рассказала она, — Я чувстовала себя абсолютно пустой, как Железный дровосек; у меня не было способа объяснить, что происходит, и не было способа понять это.

Её детство в Талсе (штат Оклахома) предоставило несколько подсказок. Отличница с раннего детства, естетсвенная за пианино, она была третьим из шести детей нефтянника и его жены, отзывчивой женщиной, перемежавшей заботу о детях с Лигой Добровольцев и социальными событиями Талсы.

Люди, знавшие Лайненов в то время, вспоминают, что их преждевременно рождённый третий ребёнок часто попадал в неприятности дома, а доктор Лайнен вспоминает чувство сильной неадекватности по сравнению с её привлекательными и успешными братьями и сёстрами. Но какие бы потоки бедствия ни протекали под поверхностью, никто не обращал особого внимания до тех пор, пока она не оказалась прикованной к постели головными болями в последний год школы.

Её младшая сестра, Элин Хейнс, рассказывает:

— Это было в Талсе в 1960-х, и я не думаю, что мои родители имели малейшее понятие, что делать с Маршей. Никто на самом деле не понимал, какая у неё болезнь.

Вскоре местный психиатр порекомендовал пребывание в Институте Жизни, чтобы добраться до дна проблемы. Там врачи поставили диагноз шизофрении; назначили торазин, либриум и другие сильнодействующие средства, также как и часы фрейдовского психоанализа; привязывали её для лечения электрошоком, 14 шоков в первый раз и 16 во второй, согласно их медицинским записям. Ничто не менялось, и довольно скоро пациентка возвращалась в изоляцию в закрытую палату.

— Каждый ужасно боялся оказаться там, — рассказывает Себерн Фишер, пациент, ставший ей близким другом. — Но где бы она ни находилась, Марша была способна необычайно заботиться о других людях; её энтузиазм был так же силён, как и её одиночество.

В выписном эпикризе 31 мая 1963 года отмечено, что "в течение 26 месяцев госпитализации, мисс Лайнен была в течение значительной части времени одним из наиболее беспокойных пациентов госпиталя".

Стихотворение, написанное девушкой в то время, гласит:

Закрыли в комнате о четырёх стенах
Но не заметили меня
Моя душа брошена вкривь
Конечности же брошены сюда

Бья себя головой или нет, трагедия оставалась: никто не знал, что с ней происходило, и, как результат, медицинское лечение только ухудшило ситуацию. Любое настоящее лечение должно было бы быть основано не на какой-то теории, позднее заключила она, а на фактах: какая именно эмоция вела к какой мысли, что приводило к дальнейшему жуткому действу. Это было обязано прервать последовательность — и научить новому поведению.

— Я была в аду, — сказала она. — И дала обещание: когда я выйду, я собираюсь вернуться и вывести оттуда других.

Радикальное принятие

Она почувствовала силу другого принципа во время молитвы в маленькой часовне в Чикаго.

Это было в 1967 году, несколько лет после того, как она покинула институт в качестве отчаявшейся 20-летки, кому врачи давали мало шансов на жизнь вне госпиталя. Выжила она едва: была по меньшей мере одна попытка самоубийства в Талсе, когда она впервые прибыла домой; и другой эпизод после того, как она вступила в Христианскую ассоциацию молодых людей в Чикаго, чтобы начать жизнь заново.

Она была снова госпитализирована и вынырнула запутавшейся, одинокой и более приверженной католической вере, чем когда бы то ни было. Она переехала в другой [город?], нашла работу клерком страховой компании, начала брать вечерние уроки Университета Лойолы — и молилась, часто, в часовне в Центре приюта для женщин.

— Одной ночью я стояла там на коленях, глядя вверх на крест, и всё место стало золотым — и внезапно я почувствовала, что что-то приближается ко мне, — говорит она. — Это было сияющее переживание, и я только убежала в свою комнату и сказала: "Я люблю себя". Это был первый раз, когда я помню, чтобы говорила о себе в первом лице. Я чувствовала себя преображённой.

Подъём длился около года, прежде чем чувства разрушения вернулись вслед за закончившимся романом. Но что-то было иначе. Она теперь могла переживать свои эмоциональные бури без порезов или самоповреждения.

Что изменилось?

Потребовались года изучения психологии — она получила степень в Лойоте в 1971 году — прежде чем она нашла ответ. На поверхности, он казался очевидным: ей необходимо было принять себя, какой есть. Она пыталась убить себя так много раз, из-за того, что бездна между тем, какой она хотела быть и какой была, оставляла её отчаявшейся, безнадёжной, глубоко жаждущей жизни, которую она никогда бы не узнала. Бездна существовала по-настоящему, и была непреодолимой.

Эта базовая идея — радикальное принятие, как она её теперь называет — стала увеличивающеся важной по мере того, как она начала работать с пациентами, сначала в клинике сюицидов в Баффало и позже как исследователь. Да, настоящее изменение было возможным. Зарождающаяся дисциплина бихевиоризма учила, что люди способны научиться новым поведениям — и что действуя по-другому можно со временем изменить управляющие эмоции обратным воздействием.

Но глубоко суицидальные люди пытались измениться миллион раз и потерпели неудачу. Единственный способ прорваться к ним заключался в признании, что их поведение имело смысл: мысли о смерти были сладким освобождением по сравнению с тем, как они страдали.

— Она была очень изобретательна с людьми. Я это сразу заметил, — говорит Джеральд Дэвидсон, кто в 1972 году принял доктора Лайнен в постдокторскую программу бихэвиоральной терапии в Университете Стоуни Брук. (Он теперь психолог в Университете Южной Калифорнии.) — Она могла выбить людей из равновесия, бросить им вызов вещами, которые они не хотели слышать, не заставляя их чувствовать себя подавленными.

Никакой терапевт не мог обещать быстрого изменения или даже внезапного "инсайта", не говоря уже о сияющем религиозном видении. Но теперь доктор Лайнен приближалась к двум казалось бы противоположным принципам, которые могли бы лечь в основу методики лечения: принятие жизни такой, какая она есть, а не такой, какой она предполагалась; и необходимость изменений, невзирая на ту реальность и благодаря ей. Единственный способ знать наверняка, имела ли она что-либо сверх теории, был проверить её научно в реальном мире — и никогда не было малейших сомнений, где начать.

Пробраться через день жизни

— Я решила взять сверхсуицидальных людей, самые худшие случаи, потому что я подумала, что она самые несчастные люди в мире — они думают, что они злые, что они плохие, плохие, плохие — и я понимала, что это не так. — рассказывает она. — Я понимала их страдания, потому что я была там, в аду, без малейшей идеи, как оттуда выбраться.

В частности, она решила лечить людей с диагнозом, который бы она поставила молодой себе: пограничное расстройство личности, плохо понимаемое заболевание, характеризующееся нуждой, вспышками и импульсами самоуничтожения, часто ведущими к порезам и ожогам. В терапии пограничные пациенты могут быть кошмаром — манипулятивные, враждебные, иногда загадочно молчаливые, и известные шумными угрозами самоубийства.

Доктор Лайнен обнаружила, что напряжение приятия могло по меньшей мере удерживать людей в комнате: пациенты принимают, кем они являются, что они чувствуют мозговой шквал ярости, пустоты и страха намного более интенсивно, чем большинство людей. В свою очередь, терапевт принимает, что с учётом всего этого, порезы, ожоги и попытка самоубийства имеют некоторый смысл.

Наконец, терапевт получает обязательство пациента изменить своё поведение, словесный залог в обмен на шанс жизни: "Лечение не работает для людей, которые мертвы" — один из способов, которым она его формулирует.

Тем не менее даже по мере того, как она взбиралась по академической лестнице, переехав из Католического Университета Америки в Университет Вашингтона в 1977 году, она понимала по собственному опыту, что принятия и изменения вряд ли достаточно. В течение тех первых лет в Сиэттле она иногда чувствовала себя суицидально за рулём машины по пути на работу; даже сегодня она может чувствовать натиски паники, самый последний во время поездки через туннели. Она полагалась на терапевтов сама, начиная и заканчивая в течение всех лет, для поддержки и руководства (она не помнит принятия лекарств после покидания института).

Собственный подход доктора Лайнен к леченнию — ныне называемый диалектической поведенческой терапией, или ДПТ — был также обязан включать ежедневные навыки. Обязательство значит крайне мало, в конце концов, если у людей нет инструментов для его выполнения. Она позаимствовала некоторые из них из других поведенческих методик терапий и добавила элементы, такие как противоположное действие, в котором пациенты делают противоположное тому, что они чувствуют, когда эмоция неподходящая; и медитация внимательности, дзеновская практика, в которой люди фокусируют внимание на своём дыхании и наблюдают, как их эмоции приходят и уходят без ответного действия. (Внимательность теперь является образцовым приёмом во многих видах психотерапии.)

В исследованиях 1980-х и 90-х годов, учёные Вашингтонского Университета и повсеместно следили за прогрессом сотен пограничных пациентов с высоким риском самоубийства, посещавших еженедельные сессии диалектической поведенческой терапии. По сравнению с похожими пациентами, получавшими лечение других экспертов, те, кто выучил подход доктора Лайнен, делали намного меньше попыток самоубийства, реже попадали в госпитали и имели куда больше шансов остаться в терапии. ДПТ теперь широко используется для множества упрямых клиентов, включая молодых нарушителей, людей с расстройствами питания и наркотическими зависимостями.

— Я думаю, что причина, почему ДПТ вызвала такой всплеск, заключается в том, что она обращается к тому, что ранее не могло быть излечено; люди просто терялись, когда дело касалось пограничного расстройства. — говорит Лиза Онкен, глава ветви поведенческой и интеграционной методик лечения Государственных Учреждений Здоровья. — Но я думаю, что причина, почему она вызвала отклик у сообщества терапевтов во многом имеет отношение к харизме Марши Лайнен, её способности общаться с клиническими пациентами, равно как и с научной аудиторией.

Наиболее удивительно, пожалуй, что доктор Лайнен достигла момента, когда она может встать и рассказать свою историю, и будь что будет.

— Я теперь очень счастливая личность, — сказала она в интервью у себя дома рядом с научным корпусом, где она живёт с приёмной дочерью, Жеральдиной, и мужем Жеральдины, Нэйтом. — У меня по-прежнему есть взлёты и падения, конечно, но думаю, что не больше, чем у кого-нибудь другого.

После своей признательной речи на прошлой недели, она посетила изолятор, который с тех пор превратился в маленький офис.

— Что ж, посмотрите на это, они заменили окна, — сказала она, держа ладонь вверх. — Здесь настолько больше света.

Tags: на_память, про пси
Subscribe

  • (no subject)

    Мне хочется что-то написать в память о Жанне Фриске. Про то, что я помню ее с удивлением и любовью. Наверное, про красоту и жизненную силу, - это…

  • (no subject)

    Чем больше я читаю всякие исследования и человеческие истории, тем больше задумываюсь над тем, как по-разному проявляется самая значимая человеческая…

  • просто потрясающе

    Оригинал взят у lllytnik в post 0. "Тут она исчезла", -- Семёныч трогает сапожищем обугленное пятно на рыжей сухой земле, -- "Что,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments