midna (marsia) wrote,
midna
marsia

Categories:

Продолжение истории удочерения

Оригинал взят у tatiana_gubina в Живем вместе Ч.9
Часть 8 здесь

От нее постоянно исходит какая-то «вибрация». Она ходит, бормоча себе под нос, и поначалу я каждый раз переспрашиваю – «Ты что-то сказала, детка?» В ответ она вскидывает голову, изумленно и как будто испуганно озираясь, не ожидая вопроса. Уже понимая, что спрашивала зря, я все же объясняю, что мне послышалось, как будто она что-то говорит, но слов я не разобрала, и вот, как вежливый человек, просто хотела переспросить – может, я что-то пропустила. Она мотает в ответ головой – нет, она ничего не говорила. Вообще ничего. Похоже, она не отдает себе отчета в том, что издает звуки. Ей кажется, что на нее «наговаривают». Она злится, бьет рукой по стенке. Я думаю – может, не обращать внимания? Ну бормочет человек, и ладно… Будет ходить и бормотать…В школе будет бормотать. Вырастет, и так и будет жить, не понимая, почему на нее люди смотрят и посмеиваются. Жалко ее. Нет уж, буду каждый раз говорить, пусть лучше на меня злится сейчас, чем на весь мир – потом.

Она часто вскрикивает. Я уже не пугаюсь, и не бегу со всех ног, как в начале нашей совместной жизни. И вопросов тоже не задаю, потому что ответы бывают самые странные – ей показалось, что кошка на нее прыгнет, или – она подумала, что птица залетит в окно, или за окном проехала машина, или вот она взяла коробку в руки, и та оказалась холодной. Она не испытывает страха, нет. Похоже, вскрики – это ее способ реагировать на неожиданные впечатления. Там, где моя девочка – там что-то падает и рвется, хрустит и потрескивает. «Холодные» коробки летят на пол, туда же летят ручки, карандаши, книжки и другие предметы – надо отдать ей должное, небьющиеся. Хотя пластмассу, или что-то деревянное - сломать может. Что ж, посуду она не бросает, думаю я, значит, определенный внутренний контроль у нее есть. Значит, все в норме. Такая вот у нее норма – вскрикивать, бросать и бормотать.

Еще она постоянно ругается – негромко, невнятно, опять-таки скорее бормоча, чем выговаривая слова, но по злому, отрывистому тону понятно, что это именно ругательство. Если я собираюсь с духом и спрашиваю, что случилось, она начинает обиженно, со слезами на глазах объяснять, «как было дело». Объясняет она длинно, начинает с событий, с моей точки зрения, вообще никак не связанных с тем, что происходило дальше – «я пошла наверх, потому что вчера я сидела там, а потом там осталась эта штука, а позавчера, когда мы пришли домой…». Я пытаюсь вернуть ее к сути дела. Она отмахивается – «вот я же объясняю», и снова говорит о чем-то, что, по ее представлению, делает все ясным и понятным. «Так ругалась-то ты почему?» «Я? Ругалась?» – она явно возмущена, на глаза наворачиваются слезы, она передергивает плечами, стучит кулаком по стене – опять ее в чем-то обвиняют!

Довольно быстро я поняла, что «обвинением» моя девочка считает почти все, что к ней обращено. В принципе, логику подобных «умственных кульбитов» понять несложно. Я спрашиваю, что она делает – «раз спрашивают, значит, она делает что-то не то - опять что-то не то! - ну почему меня все время обвиняют!» - и вот она уже многословно оправдывается, на всякий случай пряча свои занятия, и на всякий же случай ища виноватых – «это она мне сказала!» Я предлагаю ей надеть кофту – «ну вот, опять она надела что-то не то! И ей «говорят»!» В зависимости от настроения, она либо предлагает очередное бесконечное повествование о причинах, приведших к надеванию кофты, потому что она же не виновата… Либо, пребывая в настроении плохом, она убегает, и я слышу, как что-то с грохотом летит на пол, девочка моя ругается невнятно – слов не разобрать, но достаточно громко, чтобы было слышно в другой комнате, и топает ногой, и бьет в стену рукой…

За ней, как за маленьким ребенком, тянется «хвост» из оставленных вещей, отодвинутых стульев, бумажек, карандашей, огрызков… Она не то чтобы забывает за собой прибирать – похоже, подобная идея просто не приходит ей в голову. Если я обращаю ее внимание на то, что огрызки принято бросать в мусорное ведро, а взятые «посмотреть» книжки лучше бы, если уж и не ставить назад на полку, то хотя бы закрывать, она смотрит на меня недоуменно и опять-таки немного обиженно. Мне кажется, что эти требования кажутся ей странными – непонятными и ненужными. А наша семейка – таким сборищем зануд и придир. Я пытаюсь объяснить ей смысл требований. Огрызок нужно выбрасывать, потому что другим неприятно находить чужие огрызки. К тому же, они гниют и пахнут, если пролежат пару дней. Если ты берешь чью-то вещь и не кладешь ее на место, другой человек не может ее найти. Если книгу бросить, у нее мнутся страницы. Я поднимаю книжку – страница действительно помялась, и немножко порвалась с краю. «Ну вот видишь», - говорю я ей, и она наливается слезами, и тянет: «Это не я, это так быыылооо». «Детка, да я тебя не ругаю, я просто хочу, чтобы ты обращала внимание на такие вещи». Она понуро бредет в кухню, выкидывает огрызок…

Я опять возвращаюсь к тем же мыслям – как быть, когда все вот так вот? С одной стороны, если оставлять все как есть, дом к концу дня превращается в «склад забытых вещей». Объясняться с ней по поводу каждого огрызка – нереально, да и сил никаких не хватит! Как-то, видимо, надо пытаться – через два раза на третий. Просто спокойно подзывать, и просить, чтобы убрала. Так она постепенно привыкнет… может быть… Я вспоминаю, как это было с моими своерожденными детьми. Поначалу хаос, который «устраивает» маленький ребенок, воспринимаешь как нечто само собой разумеющееся, естественное и необходимое. Ну а как же – ребенок познает мир, должен все подвигать, потрогать, побросать, переломать. Потом оно как-то само приобретает некие рамки и очертания, лет эдак за несколько… А девочка моя – ей тоже понадобится несколько лет, чтобы «познать хаос» и научиться с ним управляться? Я одновременно испытываю и жалость к ней, и жалость к себе, и раздражение, и обещаю себе быть сдержанной и терпеливой…

Она постоянно в движении – хаотичном и суетливом. Вот с озабоченным лицом она несет из своей комнаты стопку книг, бросает их на стол в гостиной, снова идет наверх, приносит еще стопку, долго двигает стулом, наконец усаживается, раскладывает книги по столу, что-то приговаривая, бормоча, поругиваясь, вскрикивая. Поднимается, обходит стол, перекладывает стопки, раскладывает, снова складывает, садится, встает, бежит наверх, приносит оттуда что-то еще… «Она решила позаниматься, - думаю я, - просто пока не знает, за какой предмет ей взяться». Я стараюсь не обращать на нее внимания, я вообще обычно не обращаю внимания на то, кто что делает. С моей девочкой так не получается, я поневоле прислушиваюсь… Минут через пять она сгребает учебники, и так же грохоча, топоча, роняя что-то по дороге и выкрикивая «ну блин!», перемещает все в обратном порядке. Через некоторое время я поднимаюсь к ней, интересуюсь, что это было?

      - Что? - переспрашивает она, - а что было?

      - Ну вот ты вроде учебники туда относила?

      - А, это… - повисает долгая пауза, - просто хотела кое-что посмотреть.

      - Ну хорошо, хорошо…

Теперь она сидит за столом в своей комнате, и перекладывает бумажки, и достает ручки, снова кладет их назад, открывает какие-то коробочки, что-то в них ищет, не находит, закрывает, снова хватается за бумажки… Первое, что приходит на ум – ребенок тревожится. Я стою тут рядом, можно сказать – «над душой», вопросы задаю, и ей неуютно, не по себе, она ждет, когда я уйду. Или вот еще объяснение – она живет у нас совсем недавно, в чужой семье, в разлуке со всем привычным и близким, и уровень тревоги у нее должен быть достаточно высоким. А когда у человека на душе неспокойно, то он себе места не находит, это же так понятно…

Я бы тоже так думала, если бы не общалась с моей девочкой последние годы, не слушала бы жалоб ее бывшего приемного папы, не наблюдала своими глазами, что и как происходило у них дома. Врезался в память один эпизод. Полгода назад я сидела у них на кухне, пила чай с бывшим папой. Девочка наша то и дело вбегала, что-то бормоча, выбегала назад, потом пристроилась стоя у кухонного стола, и начала писать в дневнике, даже не писать – как будто что-то черкать, потом откинула дневник, убежала, и долго грохотала чем-то в комнате. Тогда я, помнится, подумала, что, мол, ребенок взволнован тем, что я приехала в гости, хотя какое от меня волнение, знает она меня давно и хорошо, но мало ли… Выходя из кухни, я прихватила ее дневник – забудет же, где бросила, потом обыщется – и протянула ей:

      - Где он у тебя лежит?

Она посмотрела на меня как-то дико:

      - В смысле?

      - Ну, дневник у тебя где обычно лежит? Куда положить?

      - Нууу... эээ...на кухне.

      - Он там с какой-то тряпкой валялся. Я подумала, может, его лучше на место положить? В смысле, чтоб не потерялся.

      - Аааа, это? Он нигде не лежит.

      - А как же ты его находишь? Или каждый раз запоминаешь, куда положила?

      - Забываю, - вид у нее стал виноватый, она опустила голову, поникла, - и папа меня ругает.

      - Слушай, а ты не пробовала завести место для дневника? В смысле, чтоб всегда на одном и том же месте?

Она помялась:

      - Я спрошу у папы…

Не в нас дело, не во мне, не в «переезде» в новую жизнь… Да, на душе у нее тревожно, и вокруг нее царит хаос, который она сама и устраивает… Снедает ли ее тревога с тех пор, как умерла ее приемная мама? С тех пор, как она пошла в новую школу четыре года назад, и в первые же дни старший мальчик сломал ей нос? С тех пор, как горел их дом, и пропала кошка? Или, может, тревога, страх и хаос поселились в ее душе еще тогда, когда родившая ее мама не подходила к ней, сколько бы она ни кричала, а потом позволила чужим людям унести свою кроху из дома, и не сделала ни малейшей попытки вернуть ее назад? Кто бы знал… Она живет с этой тревогой, страх спит в ней, и она сеет хаос вокруг себя…

Мне плохо - вместе с ней, от нее, из-за нее… Тревога поднимается в моей душе, и я думаю – как она будет жить, такая вот – неприкаянная, дерганая, обиженная на весь свет… Что я могу сделать для нее? Приемная семья должна дарить покой и тепло, ласку и заботу. Принимать, любить, исцелять… Но как принимать и любить то, что раздражает, разрушает, выжимает из тебя все соки? Я упорно вспоминаю все то, чем обычно психологи поддерживают и мотивируют приемных родителей. Ничего страшного, это всего-навсего период адаптации. Он закончится, вот буквально через год. Ну, может чуть-чуть дольше. Ребенок травмированный, поэтому так себя ведет. Вот зарастут душевные раны, мы все «притремся» друг к другу, и заживем на славу! Кто сказал, что эти раны зарастут за год? И я, конечно, «притираюсь» к этой новой жизни, привыкаю к ней, тревога и хаос заняли прочное место и в моей душе тоже, и, мне кажется, я скоро начну стучать кулаком по стене, и бормотать, и расшвыривать предметы… Какая-то я неправильная приемная мама! Не льюсь целительным бальзамом на исстрадавшуюся душу ребенка…

Нам нужно купить кое-что из мебели, и мы едем в Икею, присмотреть и прицениться. Пока едем, девочки успевают поссориться – Младшая сказала что-то, что не понравилось Старшей, та в ответ ударила, Младшая в долгу не осталась. Я велю им замолчать, и начинаю задавать вопросы. У Старшей все просто, как в том анекдоте – «драка началась с того, что мне дали сдачи». Младшая рефлексирует лучше, и вины с себя не снимает, но тоже обижена и зла. Возвращаюсь к началу, и спрашиваю, кто чего хотел. Младшая собирается с мыслями, Старшая не понимает, о чем вопрос.

      - Она сказала! – бурчит моя Старшенькая девочка, демонстративно отвернувшись, цедя слова и беспощадно терзая обивку сиденья.

      - И что?

     - Что? Я ж говорю, она вот это мне сказала!

      - А ты что?

Шепчет:

      - Ударила.

      - Отлично, - говорю я, - а еще способы есть? Ударить – это раз. Кстати, ты какой рукой била – правой? Можно еще левой попробовать. Еще ногой. – Детка поворачивается, смотрит. - Вопрос в том, возможно ли выразить свое отношение к происходящему, не задействуя конечностей?

Младшая начинает хихикать. Старшая все еще куксится, но потихоньку расслабляется, и включается в разговор. Я принимаюсь задавать вопросы Младшей – что хотела она, и с какой целью произнесла обидную реплику. Старшая понимает, что «тербанят» не только ее, и расслабляется еще заметнее.

В «разборе полетов» проходит минут двадцать. Мы успели доехать до места, и припарковаться. Мы сидим в душной машине, и очень хочется закончить все эти разговоры, и двинуться навстречу мягким кроваткам и разноцветным столикам. Я спрашиваю себя, стоит ли так упираться в каждую, казалось бы, мелочь. Ну подрались дети, с кем не бывает! Я понимаю, что дело не в драке. Я готова потратить сколько угодно времени, чтобы пробудить в моей несчастной, дерганой детке хоть каплю осознания. Чтобы у нее появился хоть малейший зазор, щелочка хотя бы микроскопическая между «стимулом» и инстинктивной реакцией. Она живет, как зверек, отбиваясь морально и физически от всего, что ей не нравится. Я не хочу, чтобы она жила, как зверек.

Мы заходим в Икею, идем по второму этажу, разглядывая наборы мебели, собранные в «комнатки». Младшая умиляется, глядя на уютный закуток, там стоит короткий мягкий диван, обитый тканью в цветочек, торшер, столик журнальный - так и хочется присесть, подоткнув под бок мягкую подушечку... Мы с ней уже бывали в этом магазине, она любит «выбирать» мебель, и «себе», и просто в дом, и прикидывать, что куда можно было бы поставить. Старшая берет меня за руку, шепчет:

      - Здесь живут?

Ну да, предметы мебели подобраны так тщательно, что «комнаты» кажутся совсем настоящими, жилыми. Вон и книжки на полках, и пледик небрежно брошен на диван, и вазочки какие-то…

      - Нет, детка, здесь не живут. Это магазин. А мебель так расставлена, чтобы люди могли видеть, как удачнее подобрать одно к другому.

Детка восхищенно вздыхает:

      - Так красиво!

      - Ты можешь все потрогать, посидеть в кресле, и полежать на диване можешь.

Она смеется – опять я ее разыгрываю!

     - Правда можно лежать, - Младшая тянет Старшую за руку, - пойдем, я тебе чего покажу!

Дети исчезают в мебельных дебрях. Я опускаюсь в кресло, ни о чем не думаю. Просто сижу. Что-то я устала…

Потом они появляются, Старшая просто сияет, и взахлеб, глотая слова рассказывает, на каких диванах они сидели, и на чем лежали, и что успели потрогать. Я спрашиваю, что из мебели ей нравится больше всего. Она уверенно – видимо, еще раньше присмотрела и «оценила» - указывает на «гостиную», ярко-красную, с огромным телевизором на тумбочке.

      - Цвет очень нравится, - смущенно говорит она, - мне бы хотелось тут жить.

Посмотрев нужные нам матрасы и выбрав столики, мы оказываемся в детском отделе. Там все малышовое, мои девяти- и одиннадцатилетка уже переросли и крошечные кроватки, и пластмассовые стульчики, и ковер с вытканной железной дорогой. Вот если только какие-нибудь смешные светильники…

      - Мама, смотри! – кричит Младшая, - я мечтала об этом всю свою жизнь!

Над детской кроваткой висит полог – белый, в сеточку.

      - Правда что ли, всю жизнь? – удивляюсь я.

      - Ну не всю, конечно… - сдает позиции Младшая.

      - Последние пять минут, ага?

      - Ну мааам! Ну пожалуйста! Ну я очень-очень такое хочу! Это же как у принцессы! Я в кино видела!

      - Ну если как у принцессы, тогда, конечно...

Мы обе, как по команде, поворачиваемся к Старшей. Мы обе понимаем, что такую вещь нельзя купить только одной девочке, и не купить другой. Мы смотрим на нее. Она молчит.

      - Детка, ты хочешь такой полог?

      - Яяяа?

Она не знает, что ответить. Ей не приходило в голову, что такую штуку могут купить лично ей. Она даже не думала, хочет она или нет. Все это она сообщает мне потом, когда мы пьем чай в буфете. А сейчас она стоит, молча смотрит то на меня, то на полог, то на Младшую.

      - Соглашайся, - торопит ее Младшая, - а то есть хочется.

Старшая молчит, переступает с ноги на ногу. Мне кажется, я понимаю, что с ней сейчас происходит. Это очень серьезное решение – покупка такой вещи. Тут надо подумать. А ее торопят.

      - Давай купим, - говорю я.

Она кивает.

Мы уже выходим из детского отдела, когда мой взгляд падает на яркую деревянную игрушку с цилиндриками и молоточком. У нас когда-то была такая, и пролежала нераспакованная несколько лет. А потом я решила, что ребенок уже вырос, и игрушку кому-то отдали. Мне всегда было непонятно – какой в ней смысл? Ну вот будет ребенок лупить молотком по деревяшкам, и что? Я беру в руки молоточек, бью по цилиндрику, и неожиданно испытываю радость. Как это здорово – забивать эти штуки молотком! Как приятно! Они входят плавно, с небольшим усилием, и остается ощущение, как будто сделал что-то полезное, какую-то важную работу совершил. Я забиваю следующий, потом еще один.

      - Мама, дай попробовать!

Это Младшая, она смотрит на мою сияющую улыбку, и тянет руку к молоточку.

      - Мама, как здорово! Слушай, а помнишь, у нас же где-то была такая!

Я мнусь. Оказывается, я лишила ребенка такой радости.

      - Ты, знаешь, я не уверена, что она есть. По-моему, мы ее отдали.

      - Давай купим эту!

      - Давай, конечно.

Я поворачиваюсь к Старшей.

      - Хочешь попробовать?

Она неуверенно берет молоточек, стучит еле-еле. Цилиндрик падает.

      - Да ты стучи посильнее! Не бойся, вот прям шарахни!

Она бьет со всей силы, попадает по краю игрушки, испуганно оглядывается.

      - Чуть слабее. Сейчас, я поправлю. Ты высоко молоточек не поднимай, и бей сильно, но умеренно.

Она ударяет, цилиндрик идет вниз, и я вижу, как на лице моей девочки расплывается такая же довольная улыбка. Неожиданно меня пронзает острое чувство жалости. Моя-то Младшенькая была так перекормлена игрушками, что некоторые мы даже не распаковывали. А у этой детки никогда не было этого яркого изобилия, которое так нужно в детстве! Я вдруг вижу перед собой не одиннадцатилетнюю девочку, а маленького ребенка:

      - Ай, молодец, моя маленькая, как хорошо молоточком бьет! – почти выпеваю я, как обычно выпеваешь малышу, - ай, какая умничка, как у нее хорошо получается!

И как любой малыш, подбадриваемый мамой, она продолжает свою детскую работу – бьет молоточком, чуть-чуть закусив губу, сосредоточенно, стараясь изо всех сил.

      - Мы же купим ее, да? – спрашивает она, как всякий уверенный в своем желании карапуз, - это очень хорошая игрушка.

Дома я располагаюсь на ковре, и берусь за молоточек. Цилиндрики послушно уходят вниз, потом всю конструкцию переворачиваешь, и стучишь с обратной стороны.

      - Ай, молодец, Танечка, - слышу я голос Младшей, - какая умничка! Какая у нас хорошая маленькая девочка!

Я проваливаюсь в детство, и стараюсь изо всех сил. Как хорошо быть маленькой! Какая волшебная игрушка, как же мы раньше в такое не играли? Потом я отдаю молоточек Младшей, а тут и Старшая наготове. Один стучит, другие сидят рядом и приговаривают, «какая у нас хорошая девочка, да какая она старательная, да как отлично у нее все получается».

Старшая сияет под этой похвалой. А я думаю о том, что это, пожалуй то, чего нам так не хватало. Все знают, что надо хвалить ребенка, у детей от похвал сияют лица и повышается самооценка. В три года можно хвалить почти за все – хорошо держит ложку, уже герой! В пять лет мама хвалит ребенка – ведь он растет, и хорошо кушает, и столько уже всего знает! Да просто радуешься, что он есть на свете, твой малыш, чудо твое чудесное, и нравится все, что он делает, и хвалишь и его, и себя в нем. Мою девочку ни в три, ни в пять лет никто не хвалил вот так – безоглядно, радостно, умиляясь и восхищаясь. А теперь ей двенадцать лет, и ни умиления, ни восхищения она обычно не вызывает. Ничего не хочет, ничего не умеет, и делает все плохо, как будто специально стараясь, чтобы вышло похуже. И понимаешь, что надо бы ну хоть за что-то похвалить, ищешь какую-нибудь пусть мелочь, чтобы сказать – «ну какая же ты молодец»… А язык не поворачивается. Пытаешься хвалить, ломая себя – фальшь режет слух, и толку от таких похвал, вымученных и неискренних – ноль без палочки, какое там «поднятие самооценки ребенка»…

А теперь у нас есть эта волшебная штучка. И я говорю эти «малышовые» слова искренне, от всей души и с радостным сердцем.  Мне нравится, как она стучит молоточком. Мне нравится, как хорошо у нее получается. Какая у меня девочка, какая умничка!


                                                                                             Продолжение...


Subscribe

  • Выступление о выгорании лидера

    12-минутный фрагмент о выгорании лидера из открытого вебинара IPDC (Института Психодинамического Коучинга)

  • О жизни с ошибками

    (буду отправлять сюда тексты, размещенные в других местах) Признание ошибок - одна из самых болезненных вещей в токсичной культуре. Даже когда все…

  • еще снов)

    (Копирую из ФБ от 27 мая 2017 года) Мне приснился прекрасный сон, а мне давно уже не снятся психоаналитичные сны:) запишу пока сюда, чтобы потом…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments