midna (marsia) wrote,
midna
marsia

Categories:

Воспоминания Людмилы Дашевской

Людмила Ивановна Дашевская (р. 1930), химик. Подготовил Григорий Дашевский (1964-2013).
Текст полностью

Отрывки:

"Отец забрал в Челябинск и брата, и сестру, и бабушку, но дед остался в деревне — для того чтобы, как бабушка говорила, дом охранять. Бабушка думала, что раскулачивание его не коснется, но время было очень неспокойное, и когда она расставалась с дедушкой, то все-таки сказала ему: «Я тебе в овчинный полушубок зашила твой паспорт, храни его и никому не говори, что он у тебя есть. В жару ли, в холод пусть он будет с тобой, говори, что у тебя прострел или болит спина, только не расставайся с ним». И дед никому не отдал ни полушубок, ни паспорт. Когда за ним пришли в 31-м году при раскулачивании и спросили паспорт, он сказал: «У меня нету». — «Как нету?» — «Ну нету у меня». Его дом конфисковали (строили дом только своей семьей, никакого наемного труда не было: строили он, его два сына и еще его брат-близнец Степан; наверное, это был неплохой дом, потому что его отдали потом под сельсовет). А деда вместе со всеми, кого из Тверской области высылали в Сибирь, посадили в теплушки и повезли. Куда повезли, никто не знает. Долго ехали, окошечко маленькое, они только иногда могли в какую-нибудь щелочку подсмотреть, что это за станция. И вот они проезжают одну станцию и останавливаются. Наступила ночь, они всё стоят. Дед не спит и слышит такой разговор: «Где мы стоим?» — «Да вот, Полетаево». — «А почему мы здесь стоим?» — «Да Челябинск мы должны проехать, ждем, когда дадут добро». Дед соображает, что в Челябинске его сын и что он даже знает его адрес. Он стал очень проситься у конвоя выйти по нужде. Его долго не пускали, но он все-таки выпросился на улицу. Когда его выпустили, он пролез под вагон и там затих. Конвоиры его сразу не хватились, они заняты были своим разговором. Потом стали его звать, а он не откликнулся. Темнота была страшная, никакой помощи конвоирам нету, и они решили: «Да ну его, никуда он не денется, все равно его схватят». И он побрел вдоль рельсов. Он шел, шел — это 25 километров пути — и пришел в Челябинск".

"Удивительное дело: идешь в школу (а эта часть города была деревянная, одноэтажная) и видишь заколоченные двери и крест-накрест досками забитые окна. Это было удивительно, но не вызывало у детей неприятных или грустных вопросов. Но однажды случилось такое: напротив нашей школы жила девочка и училась в нашем классе, и вдруг эта Туся не пришла в школу, а на следующий день мы увидели, как заколачивали окна у нее в домике. И это уже близко коснулось нас, детей. (Сколько потом я с этими мальчиками и девочками ни училась в школе, мы совершенно точно знали, у кого отец репрессирован, и никогда об этом не говорили. И я об этом молчала — с одной стороны, я считала необходимым защищать отца, потому что он не мог быть врагом народа, но с другой стороны, если рассказать об этом, то нашим будет плохо.) И вот в какой-то момент меня не пустили в школу, а оставили дома. Тучи настолько сгущались, такие образовались пустоты в коллективах там, где отец работал, что он почувствовал, что не сегодня-завтра это произойдет. Поэтому меня отселили в другую комнату, я спала с бабушкой и с тетей, а после 7 ноября меня не пустили в школу — продлили мне каникулы. Объяснялось это просто — отец хотел со мной побыть подольше. Об этом он потом сам написал в письме".

"Из тюрьмы отец писал маме: «Сонечка, я надеюсь на тебя, потому что на моих нечего надеяться: они не знают ни хода, ни написать грамотно не сумеют никакое прошение. А ты все знаешь. Поедешь когда в Москву (а мама регулярно ездила туда), ты знаешь, куда обратиться и что сказать. И о моей невиновности ты, конечно, скажешь». Я-то не была в курсе дела, я только ждала. Ждала не знаю чего. Но я помню себя девятилетней, как я стояла на углу улиц Спартака и улицы Ленина, потому что там проходили с вокзала в пересыльную тюрьму заключенные. И всегда смотрела на эту толпу. Отец уже был на Колыме, но я все-таки думала, что я что-то пойму, какие-то сведения получу, если буду на них смотреть. Заключенные смотрели на меня с любопытством. Взрослые не останавливались, не смотрели на них, боялись с этим соприкоснуться, а я стояла и смотрела".

"Среди моих знакомых и родственников никто ничего не говорил. К чему мы привыкли за эти годы? К молчанию. Даже тогда, когда появлялся какой-то разрыв в этой удавке, все равно люди молчали. Не дай бог что-то сказать. Если кто-нибудь не удерживался и рассказывал анекдот или опасно шутил, то потом обычно говорил: «Ну я тут ляпнул, и теперь не знаю, что будет». Так что обсуждений не было. Все ходили и выжидали. Единственное, о чем говорили, — что же будет дальше".
Subscribe

  • Выступление о выгорании лидера

    12-минутный фрагмент о выгорании лидера из открытого вебинара IPDC (Института Психодинамического Коучинга)

  • О жизни с ошибками

    (буду отправлять сюда тексты, размещенные в других местах) Признание ошибок - одна из самых болезненных вещей в токсичной культуре. Даже когда все…

  • еще снов)

    (Копирую из ФБ от 27 мая 2017 года) Мне приснился прекрасный сон, а мне давно уже не снятся психоаналитичные сны:) запишу пока сюда, чтобы потом…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments